Смерть на Кикладах. Сборник детективов №4 - Сергей Изуграфов

— Я помню, как вас вывели под руки два смеющихся стражника и оставили одного перед воротами Влахернского дворца, — проговорил лекарь, утирая набежавшую слезу. — Когда я увидел, в каком вы были состоянии, мой господин, сердце мое перевернулось в груди…

Собеседники помолчали. Дандоло снова протянул руку к бокалу, что стоял рядом на подносе, и сделал несколько глотков теплого вина. Питье придало ему сил, и он продолжил окрепшим голосом.

— Но самым страшным было то, что Мануил так и не выпустил заключенных, а его наследник продал их в рабство магометанам. Несколько тысяч человек! Продал несколько тысяч христиан на рынке, как скот, туркам, врагам христианской веры! Это был второй удар по моему самолюбию и достоинству посла Республики святого Марка. Наша миссия была провалена с позором. Нам оставалось только убраться восвояси. Я потерял не только зрение, но и свою гордость в тот раз. Ты помнишь, Гильермо, как в страхе и отчаянии мы покидали Константинополь? Как местная чернь злобно хохотала, глядя на наш отъезд, и забрасывала нас грязью и протухшими овощами? О, я до сих пор помню этот смрад. Как они кричали нам вслед: «Будьте прокляты, латиняне! Проваливайте прочь! Не вздумайте возвращаться, если хотите жить!»

— Помню, мой господин, — подтвердил лекарь. — Это я очень хорошо запомнил… Но мы снова вернулись через год после того, как в Латинском квартале случилась та страшная резня.

— Да, прошло десять лет, и Мануил уже умер. Помнишь его сына Алексея, этого несчастного мальчика? И его мать, Марию из Антиохии, что стала при нем регентшей? Нет, этот мальчик уже ничего не решал, его самого задушили тетивой от лука как раз в тот год, когда мы прибыли. Налей еще вина в бокал, в нем пусто. Хорошо. Резня, говоришь? Это была катастрофа! Шестьдесят тысяч человек католиков: венецианцев, пизанцев, генуэзцев. Говорили, что зачинщиком резни был Андроник Комнин, племянник Мануила. Еще один мерзавец из рода подлецов… Он так рвался к власти, что убил попутно и вдову императора, и его сына. Ничего святого за душой. Я ходил к нему трижды. Молил его, стоя на коленях. И он тоже ничего не хотел слушать…

— Как же вы, уже тогда совсем слепой, решились отправиться в это посольство?

— Гильермо, друг мой, а что мне было терять? Дож посчитал, что риск невелик, когда два посольства, отправленные ранее, вернулись благополучно, хоть и с пустыми руками. Мы надеялись, что Мария пойдет мне навстречу: она одна тогда проявила ко мне если не сострадание, то хотя бы сочувствие. Но мы не успели. К нашему приезду в Константинополь и она, и ее сын уже были мертвы, а еще четыре тысячи венецианцев, гремя цепями, отправились к туркам в рабство. Снова сынов Республики продали, как скот! И тогда я поклялся, что отомщу.

Старик сжал руки в кулаки и потряс ими в воздухе.

— Отомщу, чего бы мне это ни стоило! — больной закашлялся и какое-то время не мог остановиться.

Встревоженный лекарь подал ему микстуру на серебряной ложечке. Тот быстро и нетерпеливо проглотил лекарство, запил глотком вина и продолжил.

— Через десять лет меня избрали дожем. Это был час моего триумфа! И с того момента, Гильермо, не было часа, чтобы я не мечтал покарать этот проклятый город. Я думал об этом непрерывно, и когда давал клятву дожа,[73] и когда бросал драгоценный перстень в морские волны,[74] и когда затем стоял торжественную мессу в Сан-Николо. Эта мысль жгла меня изнутри все эти годы, словно эхо той боли, что довелось мне испытать, заглянув в «волшебный кристалл» Мануила.

Дандоло время от времени делал небольшую передышку, переводя дух, и снова продолжал, словно боялся, что не успеет сказать главного.

— И поэтому я радовался всей душой и возблагодарил Господа нашего, когда прибыли послы от франков,[75] поэтому я взял крест[76] и кинул клич по всей Республике о том, что ни один венецианец не имеет права торговать, пока боевой флот не будет построен, а из собственных средств снарядил пятьдесят боевых галер! И моя собственная галера шла в бой, как на праздник: серебряные трубы трубили, и кимвалы гремели по-праздничному!

— Да, я помню, господин, — склонив голову, проговорил Гильермо. — Она была великолепна: вся была затянута алым шелком и украшена парчой, а над вами был раскинут алый парчовый балдахин. И все — знатные люди, клирики и миряне, малые и великие — испытывали при отплытии великую радость! Ведь флота такого никогда не видели и о таком не слышали. А затем на корабельные башни поднялись все священники и клирики и пели Veni creator spiritus.[77] И мы все до единого плакали от счастья.

Два старика надолго замолчали, снова переживая события, о которых шла речь. Огонь одной свечи, что находилась ближе всех к раскрытому окну, вздрогнул, заметался под порывом ветра, и свеча с шипением погасла. Дож сложил руки на груди, лицо его было печальным.

— И в походе я делал все, чтобы добиться своего, — сказал он. — Мне не в чем себя упрекнуть: ни в недостатке упорства, ни в старческой слабости, ни в трусости. Ты помнишь, Гильермо, как под стенами Константинополя во время битвы, когда наш флот, казалось, ничего не мог поделать, и многие стали медлить со штурмом, я потребовал высадить меня — слепого старика! — на сушу первым, с моим штандартом и знаменем Венеции, чтобы другие венецианцы устыдились бы собственной нерешительности и бросились бы в бой. Так и произошло!

— Это был великий подвиг, мой господин, — благоговейно подтвердил Гильермо, снимая высохшую повязку с пылающего лба больного и меняя ее на влажную. — Благодаря вашей храбрости в тот день венецианцы решились на приступ, — и стена была взята.

Дандоло протянул руку, нашел руку лекаря и крепко сжал ее, словно давая знак, что сейчас скажет что-то очень важное. Лекарь приник ближе к умирающему.

— Скажи мне, Гильермо, — дож впервые за все время повернул восковое незрячее лицо к собеседнику. — Теперь этот проклятый город захвачен и разорен, и кладовые Республики наполнены до краев золотом, серебром, драгоценными камнями и другими богатствами. Никогда казна Венеции не была столь полна. Земли Венеции многократно увеличились, пополнившись новыми завоеваниями, а торговле на море и на суше более ничто не угрожает. Даже кони имперского ипподрома,[78] моими стараниями, украшают теперь фронтон Собора святого Марка. Но все равно в душе я чувствую какое-то беспокойство. Скажи мне, старый друг, — Дандоло приподнялся на подушках, по-прежнему сжимая руку лекаря, — был ли я прав, что убедил франков отказаться от